повезли в здание полиции, где поместили на ночь в разных камерах. Уилльям назвал их «клетками», по-видимому, они и в самом деле представляли собой клетки, хотя в точности нам эта деталь сейчас не известна.
Во время перекрёстного допроса главный обвинитель Динан поинтересовался, просил ли отец не говорить чего-либо полицейским во время расследования. Мальчик ответил, что отец просил его не упоминать своих деловых партнёров по фамилии Деммлер и Бруннер. Изюминка этой ситуации заключалась в том, что ни тот, ни другой полицию абсолютно не интересовали и в связи с гибелью Терезы Роллинджер эти люди никаких подозрений не вызвали.
Рассказывая о скандалах между отцом и матерью, мальчик подтвердил их ожесточённый характер, но при этом заявил, что рукоприкладства отца не видел ни разу. Уилльяму было известно о существовании некоей Лины Хекер — имя и фамилия этой женщины упоминались матерью во время пререканий с отцом, отец всякий раз требовал, чтобы мать ничего об этой женщине не говорила. Заслуживает упоминания следующая деталь, на которую обратил внимание адвокат Фуртман — подсудимый просил сына не упоминать в полиции фамилии Деммлер и Бруннер, но ничего не сказал о том, что не следует рассказывать о скандалах с матерью. Эта мелочь, по мнению адвоката, свидетельствовала о том, что Майкл Роллинджер не видел ничего особенного во внутрисемейных конфликтах, считал их делом обыденным и не видел для себя особой угрозы в том, что следствие будет о них осведомлено.
Показания Уилльяма Роллинджера до некоторой степени противоречили тому, что звучало в этом суде ранее. В частности, теперь внезапно оказалось, что пожар обнаружили дети, а не уличные прохожие, что противоречило показаниям полицейских и пожарных, данных в начале процесса. Совсем иначе стали выглядеть показания детектива Глизона, присутствовавшего при завтраке Роллинджера в полицейском участке и ставшего свидетелем его встречи с детьми. В своём месте об этом уже упоминалось. Подсудимый тогда показался детективу совершенно бессердечным человеком, однако теперь выяснилось, что Роллинджер виделся с сыном ещё накануне и даже обсуждал с ним, по каким признакам тот опознал тело Терезы. Кстати, к рассказу Глизона теперь появился вопрос и иного рода, а именно: неужели детектив действительно не знал, что подсудимый провёл ночь под замком в полицейском участке буквально в соседней клетке с сыном? Или полицейский был осведомлён об этой маленькой детали, но не посчитал нужным упомянуть её?
На показаниях юного Роллинджера акцент сделан не случайно, и их содержание приведено здесь автором не без умысла. Чёрная ирония заключается в том, что адвокат Фуртман очень удачно использовал рассказ Уилльяма для защиты подсудимого. Это может показаться удивительным и даже невозможным, ведь речь мальчика во всём соответствовала официальной версии обвинения и явно согласовывалась с работниками прокуратуры [вполне возможно, что они даже репетировали его допрос, хотя это неточно, и предположение сие остаётся на совести автора]. Тем не менее, Фуртман очень удачно для своего подзащитного использовал кое-что из того, что сказал Уилльям Роллинджер, и чуть ниже об этом будет ещё сказано. При этом перекрёстный допрос мальчика адвокат провёл очень сдержанно и даже вяло, без каких-либо острых вопросов или попыток уличить Уилльяма в ошибках или противоречиях.
В последующие дни сторона обвинения продолжала вызывать свидетелей, которые должны были доказать наличие у Майкла Роллинджера умысла убить жену. Так, например, Матиас Вильгельм Баумгартнер (Mathias Wilhelm Baumgartner), друг подсудимого, 29 мая рассказал суду, как Роллинджер уговаривал его сообщить полиции, будто тот встречался с ним вечером 16 декабря минувшего года. Судя по всему, Баумгартнер должен был обеспечить подсудимому alibi, но сделать это отказался и желаемых показаний не дал.
Другой хороший товарищ обвиняемого — Франц Бруннер (Franz Brunner), декоратор по профессии — дал показания о своём времяпрепровождении 14 декабря 1898 года. В тот день Майкл Роллинджер был у него в гостях в доме № 811 по Линкольн-авеню (Lincoln ave.), они хорошенько выпили и болтали, что называется, по душам. Майкл попросил друга прочесть небольшой детективный рассказ «Убийство в Висконсине», после чего принялся обсуждать его содержание с Бруннером. По словам свидетеля, Майкл Роллинджер высказался в том духе, что преступник был весьма умён и догадался отправиться на работу, дабы создать себе alibi, но далее допустил ошибку и позволил полиции себя запутать во время допроса. При этом Майкл довольно самонадеянно заявил, что обделал бы такое дельце получше.
Разумеется, дала суду показания и Лина Хекер. Хотя она утверждала, будто ничего не знала о планах любовника избавиться от жены, его обещание решить вопрос с супругой в течение 2-х месяцев в контексте всего того, что произошло в скором времени с Терезой, прозвучало весьма зловеще. Так что в целом Лина Хекер оказалась для обвинения весьма полезна.
Кстати, был повторно допрошен и Роллинджер-младший. Ему не пришлось полностью повторять свои показания, весьма продолжительные, мальчик лишь ответил на некоторые уточняющие вопросы. Адвокат Фуртман и на этот раз весьма индифферентно отнёсся к появлению мальчика на свидетельском месте и не предпринял попытки скомпрометировать его каким-либо образом. Вообще же вплоть до 30 мая защита, казалось, явно уступала стороне обвинения и мало что противопоставляла версии преступления, озвученной окружной прокуратурой. Фуртман очень хорошо выступил при перекрёстном допросе доктора Ноэля 23 мая, но с той поры ничем особенным себя не проявил.
Но 30 мая адвокат вызвал в качестве свидетеля защиты Майкла Роллинджера, самого подсудимого. Будет ли тот давать показания в свою защиту, оставалось тайной до последней минуты, можно сказать, что в этом крылась одна из основных интриг процесса. Все понимали, что, соглашаясь занять кресло свидетеля, Роллинджер сильно рискует, ведь представители обвинения в ходе перекрёстного допроса постараются любой ценой уличить его во лжи и вызвать гнев разного рода психологическими уловками. Однако подсудимому очень важно было дать показания в суде — тем самым он показывал, что ему нечего скрывать и он не боится ухищрений обвинителей.
Следует признать, что Майкл показал себя с наилучшей стороны. Он очень спокойно и детально рассказал о событиях 15 и 16 декабря. Некоторые его заявления о времяпрепровождении проверке не поддавались, но данное обстоятельство можно было толковать двояко, дескать, надёжного alibi подсудимый представить не мог, но ведь и лживость сказанного им сторона обвинения доказать не смогла. Хотя и очень хотела. Его версия событий, заключавшаяся в том, что Тереза возвратилась домой после его ухода, столкнулась с квартирными ворами, была ими убита и оставлена в подожжённой квартире, материалам следствия ничуть не противоречила.
Окружной прокурор Динан, получив возможность провести перекрёстный допрос, буквально набросился на свидетеля. Журналисты, ставшие свидетелями 3-часового вербального марафона, охарактеризовали поведение главного обвинителя как безжалостное. Некоторые моменты перекрёстного допроса вызвали эмоциональный отклик присутствовавших в зале зрителей, которые начинали шуметь и даже хлопать в ладоши,
